Culture Digest

Текстиль как летопись: художница из Бенсонхерста о памяти и ткани

В мастерской на втором этаже кирпичного дома у Восемьдесят шестой улицы пахнет старым бельём, лавандой и слегка — скипидаром. Здесь, среди рулонов холста, кружевных скатертей и выцветших фотографий, художница Марина Козловская раскладывает перед гостьей куски ткани, привезённые её бабушкой из-под Львова в семидесятых. Каждый лоскут хранит следы: штопку, пятна, вышивку, которую делали четыре поколения женщин. Марина шьёт из этих обрывков собственную карту памяти, и Бенсонхерст с его украинскими пекарнями, итальянскими бакалеями и китайскими прачечными становится частью её художественного языка.

Текстиль в её руках перестаёт быть декоративным материалом и превращается в архив. Художница работает с тем, что обычно выбрасывают или прячут в комод: ночные рубашки, занавески, пододеяльники, скатерти. Из этого она собирает крупные панно, инсталляции, мягкие скульптуры и небольшие объекты, которые балансируют между документом и поэзией. Корреспондентка Liz Daly's Culture Digest побывала в студии, чтобы поговорить о том, как ткань помогает удержать исчезающее и почему именно Бенсонхерст оказался идеальной лабораторией для такой практики.

Бенсонхерст и ткань: начало коллекции

Марина выросла на Бенсонхерст-авеню, в доме, где на первом этаже жила семья пекаря, на втором — итальянская чета, а в подвале держали голубей. Стены лестничной клетки были увешаны вышитыми рушниками, которые соседи вывешивали на Пасху и на свадьбы. Эти полотнища, по словам художницы, были её первыми выставочными экспонатами: они менялись по сезонам, несли на себе кухонные пятна, детские рисунки фломастером и иногда капли воска от свечей.

Украинская община Бенсонхерста, как и итальянская, традиционно хранит вещи десятилетиями — не из скупости, а из убеждения, что у предметов есть душа и долг. Бабушка запрещала выбрасывать даже простыни, на которых кто-то умер, потому что ткань впитала время и должна либо вернуться в землю вместе с человеком, либо быть переданной дальше. Эта этика обращения с тканью легла в основу её взрослой практики и определяет сегодня отношение к любому дарёному лоскуту.

От сундука к мастерской

Переломным моментом стал переезд бабушки в дом престарелых. Марина получила в наследство огромный сундук с льняными скатертями, кружевными занавесками, свадебными платьями и полотенцами с монограммами. Тогда она работала графическим дизайнером в Манхэттене и не помышляла об искусстве. Разбирая вещи, она обнаружила, что предметы рассказывают историю семьи точнее, чем любые устные воспоминания: кто когда женился, кто болел, кто эмигрировал, кто вернулся.

Через несколько месяцев разбора Марина решила не оставлять ткани в коробке, а сделать из них объект. Первая работа, «Сорочка-1984», представляла собой ночную рубашку, расшитую фрагментами писем и фотографий, прочитанных на просвет. Эта работа попала на групповую выставку в Бушвике, а затем в небольшую галерею в Нижнем Ист-Сайде. С тех пор Марина оставила дизайн и целиком посвятила себя текстилю как средству художественного высказывания.

Сравнение ключевых серий

За семь лет практики у художницы оформились четыре большие серии, которые можно сопоставить по материалу, технике и теме памяти. Каждая серия отвечает на свой вопрос: как удержать семейную линию, как зафиксировать городскую утрату, как собрать коллективный архив и как соединить память с природным временем. Эти четыре серии образуют своего рода карту её движения от частного дневника к экологическому проекту.

Серия Период Основной материал Техника Тема памяти
«Сорочки поколений» 2018–2020 Наследственные ночные рубашки Ручная вышивка, штопка Семейная хронология по женской линии
«Улица, которой больше нет» 2021–2022 Ткани закрытых магазинов Бенсонхерста Лоскутное шитьё, аппликация Городская утрата и миграция
«Семь комодов» 2023 Одежда и бельё разных семей Свободная сборка, инсталляция Коллективный архив района
«Дождевая нить» 2024–настоящее время Ткани под окраску дождевой водой Сашико, окрашивание Природное время и климат

Серия «Сорочки поколений» начиналась как частный дневник и со временем превратилась в формальную систему: каждая сорочка нумеруется, фотографируется, описывается отдельно. «Улица, которой больше нет» опирается на интервью с бывшими владельцами закрытых лавок — их голоса зашиты в швы в виде расшифровок. «Семь комодов» стали переходом к инсталляции как жанру, а «Дождевая нить» впервые работает не с человеческой, а с экологической биографией ткани.

Медленный шов как жест уважения

Все объекты художница создаёт вручную, без машинного шитья. Медленный стежок, по её словам, — это способ прожить каждую секунду того времени, которое ткань уже однажды провела в семье. Она использует классические техники: мережку, ришелье, тамбурную вышивку, ирландское кружево, японское сашико, украинский хрестик и итальянское макраме. Каждая техника отсылает к конкретной культурной традиции и одновременно к конкретному человеку, который когда-то владел этим навыком.

Особое место в практике занимает окрашивание. Марина работает с натуральными красителями — ореховой скорлупой, луковой шелухой, свёклой, индиго, оставшимися от прачечных Бенсонхерста, которые ещё держатся на Бей-стрит. Оттенки получаются сложными, чуть выгоревшими, как будто ткань провела лето на верёвке во дворе. Палитра, признаётся художница, помогает зрителю сразу считывать временной слой: вещь выглядит не новой, но и не руиной — она в середине жизни.

Ещё один приём — зашивание дыр. Марина коллекционирует протёртые места на старых скатертях и зашивает их контрастной нитью, оставляя видимым дефект. «Я не реставрирую, — говорит она. — Я даю повреждению новую ткань, чтобы оно продолжало быть видимым, но перестало быть раной». Этот жест оказывается этическим: ткань не возвращается в прошлое, а получает продолжение в настоящем.

Память без иллюстрации

Художница принципиально отказывается от иллюстративности: на её полотнах нет ни подписей, ни дат, ни прямых портретов. Зритель видит фактуру, цвет, дыры, швы, иногда — вшитые кусочки документов, на которых остался только фрагмент слова или цифра. «Мне важно, чтобы память проявлялась не через нарратив, а через тактильность, — говорит Марина. — Человек подходит ближе, потому что хочет потрогать, и только тогда читает историю телом, а не глазами».

Такой подход позволяет работать с памятью разного масштаба — от семейной до городской. В серии «Улица, которой больше нет» она сшивает вместе ткани семи закрывшихся за последние годы магазинов — от украинской гастрономии «Три сестры» до итальянской кондитерской Паскуале на углу Бенсонхерст-авеню и Восемнадцатой авеню. Получается полотно длиной в три метра, где каждый блок хранит запах, склад, этикетку, иногда — чек, найденный в шве.

Осенью художница участвовала в групповой выставке, посвящённой памяти и материальной культуре миграции, в Бруклинском музее. На ней она представила инсталляцию «Семь комодов» — семь старых комодов с выдвижными ящиками, в каждом из которых лежали ткани разной эмигрантской семьи. Зритель мог открыть ящик, достать лоскут и подержать его в руках. Подробнее о том, как была устроена экспозиция и какие ещё проекты стоило увидеть в музее той осенью, рассказывает отдельный обзор осенней выставки музея на сайте Liz Daly's Culture Digest.

Материалы в её словаре

В своей практике Марина опирается на материалы и техники, которые можно назвать её постоянным словарём. Этот словарь расширяется медленно: за семь лет в нём появилось не больше двадцати базовых позиций, каждая из которых подробно описана и этически осмыслена. Новички в её мастерской — будь то профессиональные художники или соседи, пришедшие на занятие «Чтение ткани», — сначала осваивают именно этот словарь.

Для Марины важно сохранять названия материалов на языке той общины, от которой они пришли: «мережка» остаётся мережкой, «хрестик» — хрестиком, даже когда речь идёт о международной выставке. Эта языковая верность поддерживает связь между тканью и местом, откуда та приехала, и позволяет зрителю услышать в работе голос конкретного района.

Принципы работы и планы

Художница формулирует несколько принципов, определяющих её подход. Эти принципы, по её словам, не были записаны заранее, а проявились через годы работы и разговоры с коллегами, кураторами и соседями, приносившими ей ткани. Сейчас она делится ими со всеми, кто приходит в студию, и они вошли в описание каждой новой серии.

В ближайший год Марина планирует провести выставку в самом Бенсонхерсте, а не только в галереях Бруклина и Манхэттена, потому что главные зрители её работ живут именно здесь — на улицах, где когда-то сушилось бельё её бабушки. Среди прочего, она участвует в проекте, где ткань предлагается прочитать как часть исторического пейзажа, наряду с кирпичной кладкой и чугунными лестницами, о чём подробнее рассказывает раздел об архитектурных пейзажах Бруклина на сайте Liz Daly's Culture Digest.

Текстиль в Бенсонхерсте, по её словам, всегда был общим языком — женщины обменивались выкройками, узорами, нитками через забор, через улицу, через телефонный звонок. Эту сеть она сегодня восстанавливает в собственной художественной практике и надеется, что её работа поможет зрителю вспомнить: у ткани есть биография, длиннее любой человеческой жизни.